К игуменье подошел государев посол и, поникнувши головой, поведал тайно сердце царево на свою сестру, бывшую великую княжну, Марфу Алексеевну, а ныне постриженную смиренную, инокиню Маргариту, им привезенную к ней в обитель на привольное житье, спасение души, а нещадно обреченную братом на смерть для света, в ссылку, заточение под ее, игуменьи, строгий догляд, а сам тут же подал государев указ из приказа Преображенского или Большого дворца. Маргарита, вся взволнованная, таилась в углу глубокого и мрачного каптана. Понятно, какие чувства теснились в ее душе, какие тревожные мысли обуревали ее голову... Ряд воспоминаний былого носился в ее воображении: припоминалось ей, что в ту еще пору, как только стала она понимать и себя помнить, сказывала ее мама Ульяна Петровна Шереметьева, что ехала она с ней - двух-трех летним младенцем, в тяжелый моровой на Руси год, мимо какой-то, еще только зачинавшейся, Александровой пустыни... И вот она, теперь уже почти пятидесятилетней по обличью, старухой, у ворот этой расширившейся и украшенной царскими щедротами и перед ней высившейся храмами Успенской обители. Всю дорогу от Москвы до Александровой слободы, в темном, замкнутом от людского взора, глухом для людского переговора, каптане томилась инокиня Маргарита под строгим пытливым дозором государева угодника - пристава. Тяжкий вздох, порывистое дыхание, сдержанный ропот от невольно переполнившегося волнения бывшей царевны, слышались в пути нередко и от инокини Маргариты. Макрина, по простодушию, приняв эту ссылку за царскую милость к вверенной обители, по обычаю, как царственной семьи особе, как бы госпоже, царевне, воздала челобитие; ответила и ей поклоном пристально в 152
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4