bp000001626

обрѣтенію богатства, величія и славы, и замѣтивъ, что онъ былъ и великъ и богатъ и наслаждался всевозможными удовольствіями, Екклезіастъ съ горестію прибавляетъ: «но оглянулся я на всѣ дѣла мои, какія сдѣланы руками мо­ ими, и на трудъ, сколько я трудился дѣлая: и вотъ, все это суета и томленіе духа, и нѣтъ отъ нихъ пользы подъ солнцемъ» (II, 1 - 1 2 ) . Итакъ и теоретическая и практическая мудрость, раз- сматриваемыя сами по себѣ, какъ благо жизни, суетны. Не высказанная, но прямо вытекающая изъ смысла рѣчи, мысль здѣсь та, что человѣку слѣд. незачѣмъ и стремить­ ся къ этой мудрости. Эго тѣмъ справедливѣе еще и по­ тому, что, не доставляя истиннаго блага въ настоящемъ, она ничего не обѣщаетъ и въ будущемъ. Правда, мудрость имѣетъ большое преимущество предъ глупостію: какъ свѣтъ лучше тьмы, такъ мудрость лучше глупости; но въ этомъ мало утѣшенія для мудраго, ибо и мудрому и глу­ пому въ концѣ концевъ все-таки предстоитъ одна участь. Умный умретъ наравнѣ съ глупымъ, и память объ нихъ изгладится, потому что въ грядущіе дни все наконецъ бу­ детъ забыто (II, 12 —17). Эта мысль возбудила въ Еккле- зіастѣ отвращеніе къ жизни вообще и въ частности къ той, въ которой онъ думалъ найти счастіе,—къ жизни, проводимой въ любомудрствованіи и чувственныхъ наслаж- деніяхъ. «И возненавидѣлъ я жизнь, потому что против­ ны стали мнѣ дѣла, которыя дѣлаются подъ солнцемъ; ибо все суета и томленіе духа» (II, 17). Это чувство отвращенія усиливается еще и тою мыслію, что все прі- обрѣтенное трудомъ придется когда нибудь передать на- слѣднику, не участвовавшему въ трудѣ; а кто знаетъ еще, каковъ будетъ этотъ наслѣдникъ: умный или глупый? Спрашивается, какая же выгода человѣку отъ всѣхъ за-