bp000001165

— 257 — обращались безсердечно съ раненьши воинами, но приканчивали ихъ кинжа- ломъ , такіе разсказы прямо навѣваютъ какой-то ужасъ. Что же это за звѣри? Какую послѣ этого имѣетъ цѣну нѣмецкая культура, нѣмецкое образованіе? Но та-же война дала намъ возможность узнать русскаго солдата во всемъ богатствѣ его духовныхъ и физическихъ силъ. Слово—„герой“ не достаточно выражаетъ его душевныя свойства. Въ немъ 'наблюдается не только беззавѣтная храбрость и непобѣдимая мощь, не останавливающаяся ни предъ великою мукою, ни предъ смертію. Тутъ есть и большая доля высокаго христіанскаго настроенія, удивительнаго смиренія, жалости и снис­ хожденія даже и ко врагу. Развѣ русскій солдатъ можетъ обидѣть врага, уже побѣжденнаго, плѣненнаго, а тѣмъ болѣе раненаго? Внѣ битвы онъ самъ скорѣе перенесетъ страданія, чѣмъ причинитъ его другому, уже по­ страдавшему. Это не самовосхваленіе, а констатированіе факта, подтвер­ ждаемаго даже плѣнными врагами. „Въ Харьк. Вѣдом.“ передается отзыва, о русскихъ одного раненаго плѣннаго офицера. Его очень поразило отношеніе русскихъ къ плѣннымъ. Ничего по­ добнаго ни онъ, ни его товарищи, наслушавшись у себя лживыхъ разска­ зовъ о жестокостяхъ русскихъ, не ожидали; разсказы эти исходили, по его словамъ, изъ нѣмецкихъ источниковъ и нѣмецкихъ газетъ. „Меня и еще двухъ плѣнныхъ раненыхъ австрійскихъ офицеровъ, разсказывалъ онъ, везли на автомобилѣ, усадивъ въ него со всѣми пре­ досторожностями. Стоявшій на подножкѣ автомобиля военный санитаръ во все время пути отъ вокзала до лазарета осторожно держалъ мою боль- ную руку для того, чтобы ее не безпокоило отъ толчковъ. Это меня такъ растрогало, что я, когда слѣзалъ съ автомобиля, насильно поцѣловалъ руку добраго санитара, который мнѣ показался какимъ-то ангеломъ-хранителемъ. Нигдѣ, за все время своего слѣдованія по Россіи, я не видѣлъ не только какой-либо грубости со стороны русскихъ, но даже сердитаго, не­ доброжелательнаго взгляда на меня и на моихъ товарищей соотечествен­ никовъ. Ухаживали за нами совершенно съ такимъ же милосердіемъ и съ такой же трогательной лаской, какъ и за своими—русскими. И все это дѣлается съ видимой искренностью, съ чувствомъ выполненія долга передъ страдающимъ и безпомощнымъ человѣкомъ, кто бы онъ ни былъ, свой или врагъ. Эта ласка и братское вниманіе русскихъ нерѣдко такъ сму­ щали меня, что становилось какъ-то больно на душѣ, стыдно чего-то, и я говорилъ русскимъ: «Я почти здоровъ, не хлопочите такъ около меня», и цѣловалъ руки русскимъ врачамъ и сестрамъ милосердія. То же дѣлали и другіе соотечественники мои. По крайней мѣрѣ, у меня теперь совер­ шенно другой взглядъ на русскихъ: это удивительно добрый, мягкій, любве­ обильный народъ1. И это отзывъ вовсе не единичный. Вотъ еще признаніе плѣннаго австрійскаго чеха. «Наслышавшись о возмутительномъ варварствѣ Германіи и Австріи по отношенію къ военно-плѣннымъ, я не могу удержаться отъ горячаго