bp000001165

— 711 — духовное лицо, описанное весьма нѣжными привлекательными чертами, таковы—преосвященный Петръ (иАрхіерей“), монахи Іеронимъ и Нико­ лай („Святою ночью1'), священники о. Іаковъ Смирновъ („Кошмаръ"), о. Христофоръ Сирійскій („Степь"), ученый архимандритъ („Княгиня'1), студентъ академіи („Студентъ"). А. П. Чеховъ не бросилъ ни одного рѣзкаго отзыва о духовенствѣ. Есть у него типы отрицательные и изъ среды духовенства, но и эти лица описаны безъ всякихъ рѣзкихъ красокъ, безъ ругани и презрѣнія. Чеховъ на все смотрѣлъ глазами объективнаго художника, а не партійнаго фанатика. Еще съ большей силой сказалось религіозное воспитаніе на ли­ тературномъ творчествѣ И. С. Никитина. И. С. Никитинъ учился въ Воронежскомъ духовномъ училищѣ и въ духовной семинаріи. Это обу­ ченіе въ духовной школѣ отразилось на религіозномъ настроеніи поэта и положило прочный фундаментъ той глубокой вѣры, которой отмѣчены всѣ лучшія произведенія народнаго пѣвца. Всѣмъ извѣстны знаменитыя стихотворенія И. С. Никитина:—„Моленіе о чашѣ“, „Подлѣ рѣчки оди­ ноко стою я“, „Кладбище", „Бываютъ свѣтлыя мгновенья", написанныя авторомъ въ минуты подъема религіознаго настроенія, во время воз­ бужденнаго молитвеннаго чувства.—Въ этихъ психологическихъ сти­ хотвореніяхъ и нѣкоторыхъ другихъ поэтъ нарисовалъ передъ нами полную картину своего Богопознанія, вѣрованій, религіозной философіи. Глубрковѣрующій, искренне привязанный къ праврславнрй церкви И. С. Никитинъ лучше чѣмъ кто-либо другой могъ понять и оцѣнить высоту и трудность пастырскаго служенія. Поэтъ выражаетъ такой взглядъ на призваніе и дѣятельность священника: „Санъ священника— великое дѣло... Послѣ долгаго труда я (семинаристъ) удостоиваюсь сана священно-служителя. Падаетъ ли какой-нибудь бѣднякъ, убитый нуждою, я поддерживаю его силы словомъ Евангельской истины. Унываетъ ли несчастный, безчестно оскорбленный и задавленный,—я указываю ему на безконечное терпѣніе Божественнаго страдальца, Который, прибитый гвоздями на крестѣ, прощалъ своимъ врагамъ. Вырываетъ ли ранняя смерть любимаго человѣка изъ объятій друга,—я говорю послѣднему, что есть другая жизнь, что другъ его теперь болѣе счастливъ, покинувъ землю, гдѣ царствуетъ зло и льются слезы... Устраиваю въ своемъ домѣ школу для дѣтей обоего пола, учу ихъ грамотѣ; читаю и объ­ ясняю имъ Святое Евангеліе. Эти дѣти становятся взрослыми людьми, разумными отцами и добрыми матерями... И я, покрытый сѣдинами, съ чистою совѣстью ложусь на кладбищѣ, куда, какъ духовный отецъ, проводилъ уже не одного человѣка, напутствуя каждаго изъ нихъ“ (II, 293-294). Хорошо были извѣстны Никитину и трудности пастырскаго служенія. „Нужно имѣть желѣзную волю, говоритъ семинаристъ Яблоч­ кинъ своему другу; мало этого, нужно имѣть свѣтлую, многосторонне развитую голову, чтобы устоять одиноко на той высотѣ, на которую ты думаешь себя поставить, и гдѣ же? Въ глуши, въ какой—нибудь деревушкѣ, среди грязи, бѣдности и горя, въ совершенномъ разъеди-