вался гормон удовольствия, и мы не злились. Потом мы научились регулировать его «восход» простым способом — набрасывали халат на клетку. Когда просыпались и снимали халат с клетки — тогда наступало утро и у Палыча. Он даже не сопротивлялся. Через пару лет весной заметили, что птичка наша загрустила. Стала меньше петь, всё сидела на палочке и смотрела на нас вопросительно. Мы догадались, что ему скучно одному и что нужна подружка. Помня о том, что если будет подружка, то кенар перестанет петь, решили с этим повременить. Чтобы приободрить его, стали открывать клетку и разрешать ему гулять. Палыч выходил из клетки, бродил по столу и нагулявшись, сам заходил обратно. Иногда мог проигнорировать открытую дверцу, а иногда мог немного полетать. Навыка летать у него особо не было, поэтому далеко и высоко он не летал. Убирали за ним все — кто раньше встал, тот и поменял газетку, подсыпал корм и сменил воду. Когда уезжали в отпуск, то тоже не было проблем. Поющую птичку все брали с удовольствием. Летом брали его вместе с клеткой на дачу, где ему нравилось — там он дольше и чаще обычного пел. Вспоминая сейчас время совместной жизни с Палычем, ощущаю тепло и никаких отрицательных эмоций. Прожил кенар с нами чуть больше десяти лет — для таких птиц это нормально. Однажды, когда мы уехали на дачу, а Палыч остался дома с нашим младшим сы90
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4