во мурлыча, тёрся о ноги хозяев и даже разрешал себя погладить. Впрочем, остался по-прежнему заносчив: после еды тщательно «умывался» и не давал притронуться к себе до самого вечера, угрожающе шипя. Если же ктото настаивал на ласках, то бывал жестоко исцарапан. Летом мы все отдыхаем на даче в Подмосковье. Я остаюсь там с внучками на весь отпуск — почти на два месяца. На дачу Матроскин всегда ездит с нескрываемой радостью и чувствует себя там настоящим королём: горделиво вышагивает по участку, наблюдая за порядком, и чётко осознаёт его границы: за забор ни-ни — там не его земля, а, значит, и не его ответственность. Весной он как сумасшедший бегает за бабочками, ловит лягушек, подстерегает ящериц, летом очередь доходит до грызунов, замыкают охотничий ряд птички. Он может съесть свою добычу, а может поиграть и отпустить, но не мышей и кротов — этих он душит и аккуратно выкладывает на дорожке поближе к дому. Смотрит свысока, ждёт похвалы от хозяев и терпеть не может, когда кто-то из внучек отчаянно визжит, обнаруживая на тропинке маленький мохнатый трупик. Он оскорблённо жмурится, вскакивает, уходит и прячется в труднодоступных местах. Любимым укрытием служит проём между внутренней стеной мансарды и крышей. Девчонки называют это место «дыркой». На десятом году жизни Матроскин располнел, дочка велела давать ему только по две столовые ложки еды 61
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4