Побежала Маруся к оврагу, увидела своих любимцев неживых. Разохалась, разревелась. Горе то какое! Столько труда! А сама думает: «Сбегаю я за мешком, хоть пух с них нащипаю. Есть дохлятину нельзя, а пух на перину сгодится. С паршивой овцы хоть шерсти клок». До вечера щипала, еле до дома дошла от усталости. Пальцы не гнутся, руки судорогой сводит. Чай попила, посидела, погоревала. И пошла кур загонять. Закрыла за ними дверцу, оглянулась. А за забором: — Га-Га-Га. Померещилось? Кинулась к калитке. А у забора столпились её гуси — голые, страшные, с кровоподтёками, с синяками, но все как один, — живые. Ягоды забродили на солнышке, набухли, даже полопались. Наелись их гуси, захмелели и уснули мертвецким сном. А как проспались, домой побрели, пошатываясь и спотыкаясь. К зиме пух и перья у гусей отросли. Маруся себе перину гусиным пухом набила, на мягком теперь спит. А на селе до сих пор рассказывают про пьяных гусей и смеются. 201
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4