были созданы для калек, как хорошо их кормили, несмотря на голодное послевоенное время, показывают могилы с их именами. На переписку, видимо, был запрет, так как письма оттуда к родным не приходили. После этого рассказа я сразу вспомнила, как в детстве нередко видела на улицах безногих инвалидов, которые передвигались с помощью рук на досках-тележках. Я понимала, что они фронтовики, и мне было их очень жаль. Еще я невольно обращала внимание на палатку, возле которой всегда толпились люди — пункт приема стеклопосуды. Там часто можно было заметить мужчину в черном пиджаке со множеством медалей и с авоськой пустых бутылок. И этот диссонанс между наградами и бутылками меня смущал. Тогда мне за него было стыдно, потому что в голове рисовался образ пьянчужки. А сейчас я понимаю, как тяжело было им жить. Потом и этот мужчина, и калеки куда-то пропали с улиц. И вот теперь, много лет спустя, я узнала, что с ними со всеми случилось. Вновь листаю фотоальбом. Солнечная мирная Гагра. Но даже и в эти воспоминания властно проникает эхо войны. Там в середине 80-х я с семьёй проводила отпуск в Доме творчества художников. Это было уединенное место невдалеке от моря. Укрытый от цивилизации оазис тишины и покоя. Немногочисленные отдыхающие проживали в отдельных маленьких домиках и практически не встречались друг с другом. Только однажды мы собрались все вместе за большим столом во дворе. 64
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4