ладонью, затем тыльной стороной, запеленал большой палец и протёр им остальные. Виктор присел к столу, на правах хозяина разлил водку. По мнению Веры, говорили не про то, что всех мучило, вернее, говорил один Виктор: где воевал, как ранило. Мама-Валя краснела щеками и смотрела только на стол, папка кивал головой и поддакивал, постукивая пальцами по столу. Пили все трое, и никто не ел. Наконец Виктор замолчал, над столом повисло тяжкое ожидание. — Вот что, уважаемые. Третий должен уйти. Решить это должна ты, Валентина. Я полюбил тебя всей душой, а ты так и рвалась к этой вот фотографии, — Виктор кивнул на семейный портрет. — Понимаю, что семья у вас, детки, хотя Славик мне… Мужчина замолчал. Вера видела, как судорожно дёргается на худой шее кадык. Валентина почти шёпотом произнесла: — Прости, Миша, если сможешь, прости. Я хочу, чтоб мы снова были вместе, но ведь как раньше не будет, ты же попрекать будешь. — Попрекать и корить мне тебя не за что, прощать тоже. Я себя за многое не прощаю, но что было, то быльём поросло. Давай жить прежней семьёй, и ни слова упрёка ты от меня не услышишь. Одна для нас всех виновница — проклятая война. Все помолчали, потом отец продолжил уже совсем по-другому, сухо и деловито: 213 ОПАЛЁННЫЕ ВОЙНОЙ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4