красавицей («постоянно протягивала мне Белинского, Панферова и еще стопку каких-то книг»). К этому надо добавить стены, оклеенные «рифлеными зеленоватыми обоями, да не просто в слой, а в пять слоев. «На столе автора фотоувеличитель, красный самодельный фонарь, его смастерил ссыльный друг Солженицына Николай Зубов, и, конечно, приемник с розеткой — «разведкой», как ее называла Матрена, а также стопка книг. Как в каждой избе, на ее стенах висели фотографии в рамках. Да еще надо учесть кошку, мышей, тараканов. И вот мы имеем полное, почти зримое представление о доме Матрены Васильевны, где Солженицын вскоре обретет покой и тот душевный настрой, к которому он так стремился. Об этом он обмолвился позднее фразой: «Я со всем свыкся, что было в избе Матрены». Даже с тем, что «по ночам, когда Матрена уже спала, а я занимался за столом, редкое быстрое шуршание мышей под обоями покрывалось слитным, единым, непрерывным, как далекий шум океана, шорохом тараканов за перегородкой. Но я свыкся с ним, ибо в нем не было ничего злого, в нем не было лжи. Шуршание их — была их жизнь». Повторим еще раз вслед за писателем: «...не было ничего злого... не было лжи». Вот где прорывается у Солженицына самое сокровенное, ставшее 25
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4