древняя и, положа Матрене руку на плечо, сказала строго: — Две загадки в мире есть: как родился — не помню, как умру — не знаю. И смолкла Матрена тотчас, и все смолкли до полной тишины. Но и сама эта старуха, много старше здесь всех старух и как будто даже Матрене чужая вовсе, погодя некоторое время тоже плакала: — Ох ты, моя болезная! Ох ты, моя Васильевна! Ох, надоело мне вас провожать! И совсем уже не обрядно — простым рыданием нашего века, не бедного ими, рыдала злосчастная Матренина приемная дочь — та Кира из Черустей, для которой ломали и везли эту горницу. Ее завитые локончики жалко растрепались. Красны, как кровью залиты, были глаза. Она не замечала, как сбивается на морозе ее платок, или надевала пальто мимо рукава. Она невменяемая ходила от гроба приемной матери в одном доме к гробу брата в другом, — и еще опасались за разум ее, потому что должны были мужа судить. Выступало так, что муж ее был виновен вдвойне: он не только вез горницу, но был железнодорожный машинист, хорошо знал правила неохраняемых переездов — и должен был сходить на станцию, предупредить о тракторе. В ту ночь в уральском 212
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4