свидетелем! Незнайка на печи лежит, а знайку на веревочке ведут... а муж Киркин — ни царапины. Хотел повеситься, из петли вынули. Из-за меня, мол, тетя погибла и брат. Сейчас пошел сам, арестовался. Да его теперь не в тюрьму, его в дом безумный, ах, Матрена-Матренушка!.. Нет Матрены. Убит родной человек. И в день последний я укорил ее за телогрейку. Разрисованная красно-желтая баба с книжного плаката радостно улыбалась. Тетя Маша еще посидела, поплакала. И уже встала, чтоб идти. И вдруг спросила: — Игнатич! Ты помнишь... вязаночка серая была у Матрены... Она ведь ее после смерти прочила Таньке моей, верно? И с надеждой смотрела на меня в полутьме — неужели я забыл? Но я помнил: — Прочила, верно. — Так слушай, может, разреши я ее заберу сейчас? Утром тут родня налетит, мне уж потом не получить. И опять с мольбой и надеждой смотрела на меня — ее полувековая подруга, единственная, кто искренно любил Матрену в этой деревне... Наверно, так надо было. — Конечно... Берите... — подтвердил я. Она 207
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4