было ясно: что за самогонщику Матрене могут дать срок. Я отступил к кухонной дверке и так перегородил ее собою. — Право, не заметил. Не видно было. (Мне и действительно не видно было, только слышно.) И как бы растерянным жестом я провел рукой, показывая обстановку избы: мирный настольный свет над книгами и тетрадями; толпу испуганных фикусов; суровую койку отшельника. Никаких следов разгула. Они уже и сами с досадой заметили, что никакой попойки здесь не было. И повернули к выходу, между собой говоря, что, значит, пьянка была не в этой избе, но хорошо бы прихватить, что была. Я провожал их и допытывался, что же случилось. И только в калитке мне буркнул один: — Разворотило их всех. Не соберешь, а друтой добавил: — Да это что! Двадцать первый скорый чуть с рельс не сошел, вот было бы. И они быстро ушли. Кого — их? Кого — всех? Матрена-то где?.. Я вернулся в избу, отвел полог и прошел в кухоньку. Самогонный смрад ударил в меня. Это было застывшее побоище — сгруженных табуреток и скамьи, пустых лежачих бутылок и одной неоконченной, 204
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4