сани и лошадь из пулеметов, но, к счастью, пули миновали нас. Когда шум самолетов стих, ездовой как выдохнул: «Пронесло». И действительно пронесло, мы уцелели и долго еще ехали по весеннему снегу. Только к вечеру мы приехали в Холм-Жирковский. На окраине райцентра расположилась в уцелевших избах санитарная часть. Два санитара на носилках внесли меня в деревянную избу. Я оказался на столе в операционной. Меня раздели, обработали рану, определили ее размеры, влили кровь, забинтовали и уложили во второй половине избы на полу, застланном толстым слоем свежей соломы. Там уже лежали другие раненые. Рядом со мной оказался тяжелораненый лейтенант. Он был ранен в живот и находился в бессознательном состоянии. Почти до полуночи отдавал какие-то команды. Трудно было разобрать его слова, а потом он утих. Я посчитал, что он заснул. Уснул и я. Спал крепко и долго, очевидно, повлияло домашнее тепло, ведь как-никак, а больше трех месяцев не приходилось за эту зиму бывать в избе, а зима 1941-1942 года была самой суровой зимой изо всех этих военных лет. Я проснулся, еще было темно, и прислушался к дыханию лейтенанта, он молчал, тогда я дотронулся до него рукой, но он был уже мертв. Я позвал сестру, она зажгла лампу и с двумя санитарами подошла к лейтенанту. Его осмотрели, проверили. Убедились, что он мертв, и вынесли из избы. Позднее нам было объяснено, что как только появятся какие-либо автомашины, нас тотчас же отправят в госпиталь. Я хорошо понимал, что предстоит тяжелый путь по бездорожью, а иногда по длинным бревенчатым настилам. Раненые с нетерпением ожидали транспорта, каждому хотелось поскорее получить квалифицированную помощь. Путь в госпиталь Минули сутки, как я лежу на свежей соломе, а машин все нет и нет. Правда, здесь хоть и на полу, но тепло, и с питанием было нормально. Только не покидало беспокойство за машины, каждому хотелось поскорее попасть в госпиталь, залечить 70
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4