лежало сено. Мне быстро перевязали рану и уложили в сани. Наскоро, по-солдатски попрощались с Васильевым. Он побежал к своему «максиму», и было слышно, как снова, но более яростно и четко заработал пулемет. Бой разгорался все сильнее и сильнее. Гитлеровцы начали и расширяли наступление на нашем участке обороны. Я сильно переживал за Васильева, ведь он остался один на высоте боевого охранения, а в это время наша лошадь бежала по льду Днепра и везла меня в сенях по направлению Холм-Жирковского. Так 5-го апреля 1942 года в третий раз, и на этот раз более основательно, меня зацепила фашистская разрывная пуля. И зацепила так крепко, что только в ноябре я попал на фронт, на передний край борьбы с оккупантами. До сего времени, помню, а вернее не помню, а вижу этот бой с вражеской пехотой, которую поддерживали три танка. Холм-Жирковский Холм-Жирковский являлся районным центром Смоленской области. От места моего ранения до него было свыше пятидесяти километров. Ездовым на лошади был пожилой солдат. Он укрыл меня плащ-палаткой. Он при перевязке видел мою рану и в душе сильно сочувствовал мне, а поэтому дорогой он часто повторял: «Потерпи немного, доедем». День был солнечный и теплый, но большая потеря крови давала себя знать, меня сильно знобило, пробирала непрерывная дрожь, зубы автоматически постукивали от озноба. Сказывались и бессонные ночи, и усиленное напряжение, которое мы испытывали в период пребывания на высоте в боевом охранении. Под скрип полозьев саней я задремал, но сквозь дремоту услышал шум самолетов, и у меня почему-то машинально вырвалось: «Наши!». Ездовой услышал это и заговорил: «На передовой в обороне ребята говорят «наш-не наш, а лезь в блиндаж», а у нас блиндажа нет, только надежда на лошадиные ноги». Он стал усиленно подгонять лошадь, которая и без того резво бежала по полевой дороге. А солдат все гнал и гнал ее. Два фашистских самолета летели с востока на запад, а мы мчались с юга на север. Увидев нас, самолеты обстреляли наши 69
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4