обратил внимание на мою возню и мгновенно навис надо мной во всем своём справедливом учительском гневе. — Что случилось, почему ты под партой? (Значит, уж сполз я под парту в рвении поисков.) Встань как следует, я говорю! Наверно, я встал и растерялся, и, наверно, вид мой был достаточно жалок, потому что учитель смягчился. —Что случилось, можешь ты мне сказать? — Ножичек у меня украли... который из Москвы... Почему я сразу решил, что ножичек украли, а не я сам его потерял, неизвестно. Но для меня-то сомнений не было: конечно, кто-нибудь украл — все ведь завидовали моему ножу. —Может, ты забыл его дома? Вспомни, подумай, хорошенько. — Нечего мне думать. На первом уроке он у меня был, мы с Юркой карандаши чинили... А теперь нету... — Юрий, встань! Правда ли, чинили карандаши на первом уроке? Юрка покраснел как вареный рак. Ему-то наверняка не нравилась эта история, потому что сразу все могли подумать на него, раз он сидит со мной рядом на одной парте. Про карандаши он честно сознался: — Чинили. — Ну хорошо, —угрожающе произнес Федор Петрович, возвращаясь к своему столу и оглядывая класс злыми глазами. — Кто взял нож, подними руку. Ни одна рука не поднялась. Покрасневшие лица моих товарищей по классу опускались ниже под взглядом учителя. — Ну хорошо! — Учитель достал список. — Барсукова, встать! Ты взяла нож? — Я не брала. — Садись. Воронин, встать! Ты взял нож? — Я не брал. Один за другим вставали мои товарищи по классу, которых теперь учитель (а значит, вроде б и я с ним заодно) хотел уличить в воровстве. Они вставали в простеньких деревенских платьишках и рубашонках, растерянные, пристыженные: их ручонки, не привыкшие к обращению с чернилами, были все в фиолетовых пятнах. Каждый из них краснел, когда вставал на окрик учителя, каждый из них отвечал одно и то же:
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4