не приурочивает первую выемку меда именно к медовому спасу, но так ведь и само собой, по делу получается, что насчет меда наших пчел раньше августа беспокоить не следует. Значит, остается у нас еще три месяца мечтаний и предвкушений. Увидим пчелу на цветке, и кто-нибудь из нас в шутку уж (вроде своеобразной семейной игры) непременно скажет: — Марюшина, наверно, пчела. Наш будущий мед понесла домой. С нами жила в этот год и еще одна моя сестра, Ан- тонида. У нее другая, не мечтательная натура и несколько, я бы сказал, суроватый характер. А мы при ней всё — Марюша да Марюша, надоели, наверно. Однажды, придя из магазина с полной кошелкой (пачка соли, подсолнечное масло, вермишель, селедка, рыбные консервы, случайно заброшенная в наш угол мороженая треска), Антонида объявила нам громким голосом: — Видела вашу Марюшу в магазине, вместе с ней в очереди стояла. — Что она брала? — голос у меня почему-то слегка дрогнул. — Сахарный песок. — Много? Дожидаясь ответа, я уже предчувствовал его и уже искал защитных объяснений Марюшиному поступку. Надвигается сезон варенья. Скоро и вишня поспеет, и малина, и черная смородина. Как же не покупать сахар? И все же не хотелось мне, не хотелось, но Антонида уже приговорила нас недрогнувшим голосом: — Целую наволочку, восемнадцать килограмм. Катюша не могла знать моих мыслей, я ничего ведь не сказал вслух, но тотчас послышался Катюшин успокоительный голос: — Ну и что же особенного? Варенье варить. Теперь все песок берут. И Ксения Петровна вчера пронесла полнаволочки. Что же особенного? Так-то так. Но само собой получилось, что мы все реже и реже вспоминали про Марюшу, и, когда уезжали осенью в Москву, я не напомнил, и Катюша забыла, так 475
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4