клеены буграми. Две узкие койки этакого студенческого образца, стол под бумажной скатертью. — Вы к кому?—третий раз переспросила женщина. —Ах да, мне нужна Серафима Доброхотова. — Здесь не проживает никакая Серафима. — Разве? Она снимала здесь комнату. Вместе с подругой. А подругу звали Клавой. — Что вы, гражданин, не было этого! Я живу здесь восемнадцать лет. — Разве? А это было двадцать три года назад. — Воля ваша. Но теперь здесь нет никакой Серафимы. — Разумеется. Извините за беспокойство. Больше я не приду. Друзья-художники встретили меня шутливо: дескать, наверное, это самое... Так не волнуйся: мы, дескать, гостиницу найдем одни. Вот почему я не стал им рассказывать вспомнившегося мне смутного сновидения, я остался с ним один на один. Думается мне, что рассказать его просто-напросто невозможно. Расскажешь, и получится пустячок, незначительный эпизод из ранней юности. Да вот, посудите сами. ...На перемене ко мне подошел Колька Рябов. — Слушай, — сказал он, — давай запишемся в школу танцев. В клубе железнодорожников открывается школа танцев. Я все узнал. Плата — двадцать рублей. Ходить два раза в неделю, по вечерам. В программе фокстрот, танго, медленный вальс и румба. Ведет артист драматического театра Сероглазов. А что нам? Подумаешь! Все равно проболтаемся в общежитии. —Так-то оно так... Да как-то чудно... Да и не научимся. — Вечно ты со своими раздумьями! Насчет того, что научимся, — гарантия. Понимаешь, написано в объявлении — гарантия. Обязательно к концу школы будем уметь. Всего два месяца через день. А лучше, что ли, на каждом вечере мы стоим, как оболтусы, у стены, в то время как все танцуют с девчонками? О, это было не лучше! Стоя у стены на каком-нибудь техникумовском вечере, я отдал бы не то что двадцать рублей... Чего бы я только не отдал, чтобы вдруг, как в сказке, снизошло на меня умение танцевать и я смело подошел бы и пригласил бы, а она положила бы руку на 36
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4