ется. Родителей почитать надо. А как это так родной матери письма не послать. И мать живой человек. Я вот к Ворошилову пойду. Он разберется, кто прав, и скажет: возьми, Паша, себе домик, как ты есть человек трудящийся... —Да ведь Ворошилов давно умер. — Он посмотрит и скажет, как это так, чтобы живой человек остался без помещения. Это не полагается. — Я говорю, умер давно. — А если зима, мороз и метель, куда же деваться живому человеку. А я говорю, у вас домик в саду, отдали бы его мне. — Пожалуй, возьми, да жить-то в нем невозможно. — Я бы там и жила. Уйду в магазин, на дом замочек повешу. Поставлю коечку. —Жить-то в нем нельзя. Он продувной, без фундамента, без чердака. Он годится только для лета. — Попросила бы Юру Патрикеева, он бы мне печечку там поставил. — Это все равно что на улице печку топить. — На окошечко занавесочку бы повесила. Вот ей- богу. Дом, в котором жила теперь Паша, у своих родственников, тоже был не дворец. Надо сказать, что дома в нашем селе исправные, крепкие. Вовремя кроются, вовремя красятся, суриком ли или в зеленую краску. Наличники покрашены особо, палисадники особо. Один только дом Ивана Митрича и тети Агаши выглядит за- валюхой. Осел на один угол, врос в землю почти до окон, железо на крыше заржавело. Видимо, старички решили, на их век этого дома хватит, что смерть к ним придет прежде, чем дом окончательно обрушится или повалится набок. И то правда, что простой ремонт не мог бы исправить дело. А перебирать капитально... Именно про Такие дома говорите пока стоит, а как тронешь — и гнилушек не соберешь. Пришлось бы им строить фактически новый дом. А зачем им новый дом, когда им обоим под восемьдесят? Так что решение стариков доживать в покосившейся избушке нужно считать правильным. Первым убрался Иван Митрич (между прочим, при желании смотри мой рассказ «Поминки»), тетя Агаша осталась одна, и Паша сделалась ей даже необходима. 377
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4