Я посадил их в вагон, и ее и Светлану, а сам пошел вдоль поезда вперед по перрону: именно там был выход на привокзальную площадь. Поезд долго не трогался. Минут десять я стоял, прислонившись к стойке ворот, и ждал, когда их вагон проплывет мимо. Оксана не удивилась (я ясно видел, что не удивилась), увидев меня в воротах, хоть, если попрощались десять минут назад, нечего было мне здесь торчать. Она благодарно помахала мне рукой, и дочка ее тоже помахала, может быть, по детской привычке махать, когда трогается поезд, может быть, ее попросила мать. ...Приятеля я застал в том же положении. — Возликуем? *—Отменяется сухой закон?! — Ноги мгновенно оказались на полу. — Путешествие ведь закончилось. В столовой № 1, заменяющей вязниковцам ресторан, нашелся «горный дубняк». — Нет, ты скажи, где ты был и что с тобой случилось?.. Чайные стаканы отбрасывали на скатерть продолговатые золотистые тени. Через некоторое время мы позвонили местному поэту Ивану Симонову, и он немедленно появился. Впрочем, может быть, он пришел не сразу—время для меня стало терять границы. Иван Симонов, успевший быстро сравняться с нами, беспрерывно читал чужие стихи: «Хороша была Таню- ша, краше не было в селе, красной рюшкою по белу сарафан на подоле...»; «Я вас любил, любовь еще, быть может ...То робостью, то ревностью томим...»; «А что мне вокзальный порядок, связавший на миг вас со мной!..» Потом мне стало казаться, что я — это вовсе не я, тридцатишестилетний человек, имеющий за плечами большой опыт и десяток написанных книг, а шестнадцатилетний мальчишка, и что сижу я не в столовой № 1, а в студенческом общежитии на Студеной горе, и стоит мне только собраться с духом и преодолеть что-то непонятное и нелепое — и я через десять минут окажусь на улице Карла Маркса и, вместо того чтобы обходить ее дом за три квартала, взлечу на второй этаж, ударю в дверь кулаком, и на пороге появится она, синеглазая и 32
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4