в Журавлихе или где-нибудь на тихом лесном озере. Желтые кувшинки, белые лилии, которые, правда, не распустились еще в ранний рассветный час, но воображение уж видит их — чистые, свежие, голубоватые, потому что прямо над ними ничего нет, кроме яркой, безоблачной синевы. Сквозь деревья пробиваются и ложатся на воду первые розоватые пятна —заря. Тепло. Пахнет речным туманом, который успел оторваться от воды и путается теперь в вершинах прибрежных деревьев, в верхушках черного елового леса на том берегу. Пахнет мятой-травой. Наверно, вытирая руки пучком травы, размял стебель мяты, и вот теперь разливается в неподвижном воздухе ее крепкое, с холодком, благоухание. Прислушаешься — птицы поют, приглядишься —сонные капли росы на траве и цветах. Благодать. К тому же сейчас, может быть, в следующую секунду, дрогнет как в зеркало впаянный поплавок и, морщиня зеркало и разрезая его, уверенно пойдет вкось под широкий глянцевитый лист кувшинки. — Саша, у тебя как, берет? — Хорошо берет. — И красота какая. И тишина. И запахи. И тепло. — Да, благодать... Но это все же не то. Вот погоди, придет ноябрь, начнется стужа, перволедок... — Не раздражай, не береди душу, словно не дождешься, когда придет ноябрь. — А помнишь, как мы один раз выехали в тридцатисемиградусный мороз? Мотыль примерзает к пальцам, пальцы к мормышке, лунку каждую минуту затягивает льдом. — Фанатики. Я тогда сбежал с половины дня. С Варварой Ивановной варил уху. — Красота. — А помнишь, как один раз ехали на твоем «Москвиче» по тонкому льду и открыли дверцы, чтобы, если рухнем, повиснуть на дверцах? — Фанатики. Жаль мне «Москвича»-то, наверно, новый хозяин перекрасил его, и номер другой. Может, и встретишь на улице, не узнаешь. — А помнишь, как у Аркадия на мормышку щука взяла? — Не береди. 395
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4