— Я, право, не знаю. Не готов. Во-первых, действительно глупая шутка. Потом — причем Ольховатский. Я ведь с ним стоял на одной точке. Как же я теперь буду... — Вот именно. Вот именно. Поэтому тебе и не мешало бы публично отмежеваться. Блестящий случай. Одним словом, дело серьезное. Серьезнее, чем ты предполагаешь. Гораздо, гораздо серьезнее. Михаилу Ивановичу, казалось, сладко было подчеркнуть это «гораздо, гораздо серьезнее», или, может быть, он хотел, чтобы Золушкин уловил, наконец, за простыми словами иной, глубинный смысл, о котором ему, Михаилу Ивановичу, почему-то не хотелось говорить открыто. Золушкин сидел молча. Голову он опустил, как сердящийся и скособенившийся бык. — Значит, все еще не понимаешь. Ну что же? Придется неторопливо растолковать... Дмитрий ушел от Михаила Ивановича через полтора часа. О чем был подробный разговор, он никогда никому впоследствии не рассказывал. Правда, когда он уже выходил и дверь была приоткрыта, автору этих строк, то есть беспристрастному биографу, как бы даже летописцу Дмитрия Золушкина, удалось услышать последнюю, наверно, уж напутственную фразу: — Ну вот, будем считать — договорились. Все, что я сказал, на досуге обдумай. ГЛАВА ВОСЬМАЯ Дмитрий думал, но в голове у него образовалась сумятица. Даже не то чтобы сумятица в голове. Необходимость выступать на собрании превратилась для него в какое-то постоянное несчастье. Такое, что если человек вспомнит вдруг ночью, проснувшись на секунду, единственно для того, чтобы повернуться с боку на бок, то сразу обдает несчастного жаром. Сразу трезвеет человек ото сна. Дмитрий не мог представить себя выступающим. Не верил он тому, что придется выступать. Случится что-нибудь, что помешает, освободит его душу из-под тихого, но твердого гнета. В то же время свежо и сознательно знал, что ничего такого не случится и собрание настанет. В эти-то именно секунды его и окидывало горячим ознобом ночью ли, во время короткого просыпа, на лекциях ли, когда переставал слышать профессорские слова, в редчайшие ли 393
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4