Через четверть часа Золушкин стоял на шоссе и поднимал руку проходящим автомобилям. Грузовик притормозил. Сержант па ходу еще запрыгнул в кузов и, широко расставив ноги, держась за кабину, врезался в теплую светлую струю летнего вечера. По сторонам дороги колыхалась высокая тяжелая трава. Казалось, колышет ее ветер, разлетающийся от грузовика, на котором мчался теперь Дмитрий Золушкин. ГЛАВА ВОСЬМАЯ Если бы грузовик довез сержанта до казармы, то вся последующая жизнь Золушкина сложилась бы одним образом (теперь уж никто не может сказать, как именно она сложилась бы). Но грузовику надо было на окраине поворачивать налево, пассажиру пришлось сойти, и это, микроскопическое, в плане всей жизни обстоятельство повлекло за собой такую неожиданную череду событий, что теперь уж никто не может сказать, как именно сложилась бы жизнь нашего героя, если бы грузовик довез его до казармы. Золушкин оказался в Москве в седьмом часу вечера (какой это вечер в июне?) с увольнительным знаком в кармане. — То есть как же так,— пробормотал Дмитрий Золушкин,— выходит дело, что я свободен? Могу, если захочу, сесть в трамвай и поехать в любую сторону. Даже можно пойти в подвал, где собираются поэты. — Постой, постой. Тут что-то не так. Тебе в течение шести недель запрещено появляться в городе. — Но я уж в городе. Чего же теперь раздумывать. И товарищи мои все в городе. И никому я сейчас не нужен. В казарме думают, что я в лагере, а в лагере думают, что я в казарме. — Может быть, лейтенант Баскаков нарочно послал тебя, чтобы проверить твою дисциплинированность? — Вот чудак. Конечно, он послал меня нарочно. Но вовсе не для проверки, а для того, чтобы и я отдохнул после трудного марша. — Нет, нет. Нельзя становиться на этот путь. Ты солдат и должен выполнить свой долг. Мало ли что ты в городе. Ты должен немедленно следовать в часть и доложить о прибытии. Когда сержант садился в трамвай, мелькнуло в толпе на тротуаре бледное, длинное лицо сержанта Рощина. «Ви311
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4