Но Дмитрий, пожалуй, и не постигал сразу всего их смысла и не вдавался в смысл стихов, как человек, внезапно ослепленный фарами автомобиля, от которого уже не спастись, вряд ли думает, какой именно марки автомобиль его сшибает. Может, был наш Ньютон... всех физиков... мира... зубастей... Да над ним ведь... не яблоки... вражьи мины... висят... Может быть, наш Рембрандт... лежит... на доске... в медсанбате... Ампутацию... правой... без стона... перенося... Дмитрий почувствовал необходимость сесть. Он сделал от притолоки три шага и неловко опустился на свободное место рядом с темноволосой девушкой, так что ей пришлось сильно потесниться. Конечно, он не обратил никакого внимания на девушку, разве что механическая память сделала моментальный снимок белого, словно мраморного лица с большими продолговатыми глазами. Поэт у стола продолжал «заколачивать гвозди». Человечество... будет... божиться... моим... поколеньем... Потому что мы сделали... все... что мы были... должны... Перед памятью... нашей... будут... вставать... на колени... Исцелитель... проказы... и открыватель Луны!.. Дмитрий ждал, что этому поэту тоже будут аплодировать. Но обошлось без аплодисментов. Недоуменно, шепотом Дмитрий спросил у соседки: почему не аплодируют? Здесь вообще не принято аплодировать. Здесь же не эстрада. Только в редких случаях и очень, очень некоторым. Лазарю, например. Сзади кто-то буркнул: «А что особенного, прямолинейные стихи, где тут поэзия?» Потом еще читали стихи. Шло так называемое чтение но кругу. Каждый мог прочесть одно свое стихотворение. Дмитрий испугался, что, может быть, и его заставят читать, но взгляд председательствующей женщины скользнул мимо Дмитрия и остановился на стоящем в проходе юноше с черной повязкой на глазу. — Вы. — Я сегодня не буду читать, Гера Васильевна. Весь вычитался в прошлый раз. — Как хотите. Вместо одноглазого вышла пожилая уже, толстогубая, бедно и неопрятно одетая женщина. Смиренно сложила пухлые ручки на животе и еще более смиренно стала 283
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4