— Что же это за прозрачность и как вы ее достигаете? — Сейчас все поймете в подлинности... — Вот наша вода, как она есть.— Мы подошли к желобу, по которому хлестала черная, как чернила, с резкими химическими запахами вода.— Эта дрянь стекает в подземный резервуар, оттуда мы ее качаем и одновременно добавляем в нее компоненты: негашеную известь и железный купорос. «Одних этих компонентов достаточно, чтобы заразить воду, сделать ее ядовитой»,— мелькнула мысль, но мы слушали, что же происходит дальше. — И вот результат,— продолжал Калько,— вся чернота под действием компонентов свертывается в хлопья. Действительно, мы увидели воду, несколько посветлевшую, примерно цвета чая, в которой плавали как бы хлопья сажи. — Теперь все очень просто. Есть несколько камер и два пруда — это отстойники. Хлопья падают на дно, а вода поверху уходит в Гзу, из Гзы в Колокшу, из Колокши в Клязьму, и... тю-тю, поминай, как звали. Отстойный пруд (тут же рядом с фабрикой) представлял бугор черной полужидкой массы, похожей на ту, что остается на дне кофейника. Бугор накопился за несколько лет. Оказывается, как пустили эту систему в ход, так ни разу ее и не чистили. Что-то тут хлюпало, с бульканьем вырывались со дна пузыри, но, конечно, не рыба, роясь в иле, пускала их. На много метров вокруг не было никакой жизни. Навстречу попались две девушки. Они в стаканах несли коричневатую воду. — Вот они несут ее в лабораторию. Там проверят, хватает ли прозрачности, имеем ли мы право спускать ее в реку. — Хватает,— сказали девушки.— Прозрачность восемь сантиметров. — Это значит,— пояснил Калько,— что сквозь слой воды в восемь сантиметров различаются буквы. При восьми сантиметрах санинспекция придраться не может, это наша законная прозрачность. — Дайте попить,— протянул я руку к стакану. — Что вы,— отдернула девушка стакан.— Это же яд! — Да, но у него восемь сантиметров прозрачности! Все посмеялись. — Очистка наша полукустарна,— заключил Калько,— но другой пока нет. Биофильтры, конечно, другое дело. 107
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4