Анна Дмитриевна усмехнулась: — Ценили мы очень эту икону. Была она чтимая. А вышло так: когда сгорела наша часовня, сгорели вместе с ней все иконы, сгорели, конечно, «Борис и Глеб». И вот посылаю я своего мужа в Москву. Поезжай, говорю, найди хорошего живописца, пусть напишет нам нового «Бориса и Глеба». Собрали мы со всей деревни денег, и муж поехал. Привез икону, которую вы теперь видите. Мы ее освятили и с молебном поставили в часовню. — Часовня, говорите, сгорела. — Новую срубили мужики. — Когда сгорела часовня? — Как раз в Светлое Воскресение. Пьем чай, а в окне что-то поблескивает. Я оглянулась — батюшки мои светы! Часовня горит! Упала свеча, кругом дерево, краска, сушь. Все сгорело. Поздно заметили. «Бориса и Глеба» как чтили, а из огня вытащить не могли. — Когда это было? — Говорю, в самое Светлое Воскресение. Чай сели пить... — В каком году? — Год-то я теперь и не вспомню. Была я замужем. Моего мужа в Москву к живописцу посылали. Помнится, уж и дети народились. Году, должно быть, в десятом. Мне льстило, что я так точно определил про себя возраст живописи на иконе, но уж лучше ошибиться. — Как думаете, Анна Дмитриевна, ваш муж из Москвы привез совсем новую икону или намоленную, старую? — Как это старую? Чай, он деньги живописцу платил, пятьдесят рублей. По тем временам очень большие деньги. А потом мы ее освятили. 74
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4