ответил, что, однажды приняв сан, он его с себя добровольно не сложит. Я в детстве раза два видел отца Ивана. В памяти остались белоснежная, как у Деда-Мороза, борода и очки с синими стеклами... А еще что-то золотистое, красноватое, чем был заполнен передний угол, и даже огонек лампады, и даже сама лампада в виде парящего фарфорового голубка. Зная, что отца Ивана давно нет в живых и что дом его занимает внучка со своим мужем (оба были моими одноклассниками в семилетке), я надумал сходить к ним и посмотреть, что же представляло собой конкретно все то, что осталось в памяти в виде смутного золотистого и красноватого. В комнате теперь было по-другому. Например, обои тогда, при отце Иване, вовсе не бросались в глаза, а теперь они сделались самым главным, ярким, бросающимся в глаза. Добавляла броскости и картина «Три богатыря», написанная теперешним хозяином дома на большой церковной иконе. — Живопись вы, конечно, предварительно соскребли? — Зачем же, я прямо так, по живописи. Я представил, как легко смывались бы эти сине- зеленые масляной краской написанные богатыри, но нечего было и думать, чтобы автор позволил уничтожить свое творение во имя освобождения иконы. — Не осталось ли после отца Ивана еще других икон? — Валяются какие-то иконы на чердаке. Из разрозненных, пропыленных чердачной пылью лоскутков никак не складывалась моя. детская золотистая мозаика, да еще и с маленьким рубином лампадки. Все это были поздние заурядные иконы в застек4-6193 49
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4