базарам, ни одного не пропустил, да... и вот вижу... в телегу запряжена, все чин по чину — моя Чайка... Ну... я тихонько сторонкой в милицию, так и так — моя лошадь. Пришли мы с милицией на базар. Хозяин Чайки — ничего не знаю, говорит, моя лошадь. Ничем не докажете. Милиционер отвел нас обоих за тридцать шагов и спрашивает у того: «Как зовут лошадь?» «Пальма», — отвечает тот. «Зови», — велит милиционер. Тот начал: «Пальма, Пальма», — а Пальма и ухом не ведет. «Теперь ты». Я как крикнул: «Чай-ка!». Как она голову вскинет, как заржет на весь базар, да так радостно, привязь оборвала и прямо с телегой — ко мне... Ну, дело ясное... распрягай, хозяин, приехали... Не думаю, чтобы с чувством глубокого удовлетворения и исполненного долга перед родной советской властью отдал потом эту Чайку Григорий Иванович на общий двор (то есть, вернее сказать, в сарай, превращенный на скорую руку в общий двор), в колхоз, где вместе с другими бродовскими лошадьми вскоре и укатали сивку крутые горки. Ветряк Григория Ивановича был не простой мельницей, где мелют муку, но маслобойкой. В то время в наших местах еще сеяли много льна. И не в том дело, что сеяли (посеять и теперь можно), а в том, что крестьяне этим льном до последнего семечка и до последнего стебелька распоряжались сами. Не надо было его никуда и никому сдавать или в принудительном порядке продавать. Из льняного семени, мелкого, шелковистого, крестьяне, если была возможность, делали масло, оно называлось тогда не растительным, не льняным, но просто «постным», в отличие от коровьего, сливочного, топленого, русского. Так и говорили: поедешь на базар, купи постного масла. Я не знаю условий, на которых работала маслобойка Григория Ивановича. Наверное, он брал за произ271
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4