раскачивают затычку (и уже начинают просачиваться сквозь раскачку золотистые капли) и как, достаточно раскачав, дед решительно и резко отдергивает дубовый кляп, порождая этим движением солнечную струю. Если была бы вода или, скажем, брага, то струя ударила бы далеко, крутой дугой, но жидкость, густая и вязкая, никла от собственной тяжести. Она даже и не текла, а ниспадала и там, где дотрагивалась до дна посудины, ложилась туда и сюда толстыми прозрачными складками и только потом уже растекалась ровным слоем. Спрашивается, почему же воскресла в памяти именно струя, а не просто кадка, полная меду (тоже ведь внушительная картина)? Наверное, потому, что в те времена мне по малолетству в кадку было не заглянуть, струя же лилась на уровне моего роста, моего взгляда. Я у соседа забрал нашу кадку, хотя бы и без дна, поставил ее на лужайке перед домом, и все вдруг увидели, какая она красавица. Приходили бывшие крестьяне, трогали кадку ладонями, говорили: — Да... теперь такой уже не сделают, давай хоть тыщу рублей. Стенки-то какие тонкие, как бумага. Стенки, конечно, были толще бумаги, пожалуй, они были в толщину человеческой ладони, но, значит, при внушительных размерах кадки они производили впечатление необыкновенной тонкости. — Теперь и липы такой во всем государстве не найдешь. — Дело не в липе. Первое дело — дерево нужно выдержать. Если бы ее из сырого дерева выдолбили, разве бы она до сих дожила? — Да... а сушить начнешь — потрескается. Опять никакой кадки не получится. 231
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4