вхожу теперь в любой среднерусский пейзаж и ландшафт), мне кажется, что я захожу в дом, в котором никто не живет, в храм, в котором перестали служить. Мне кажется, я вижу русло реки, по которому больше не течет вода, дно пруда, который весь пересох. Вино без крепости, еда без соли, лес без птиц, весна без цветов, человек без души, природа без одухотворенности... А еще в нашем саду жили пчелы, ульи стояли слева от тропинки задними стенками к ней, а летками — крылечками — на юг, на вишенье, образовывавшее тут густую заросль. Количества пчел из двадцати дедушкиных ульев хватало не только на наш сад, но и на другие сады, и на старые липы вокруг церкви, и на васильки в полях в первые дни весны, и на бело-розовые гречишные поля, и на лесные порубки с их иван-чаем, и на разноцветье лугов, и на каждый цветок, на какой бы меже он ни расцвел, и на каждую лесную опушку. Лесная опушка, если разобраться, — место такое же райское, как и сад. Нет там, правда, съедобных плодов: ни яблок, ни фиников, ни инжира, но — не единым же хлебом жива душа. Куст можжевельника посреди роскошного ковра цветов (к солнечному пригреву), березки, глядящиеся в голубое озеро льна, мягкая подушка прохладного мха, бабочка, трепетно пересекающая воздушное пространство лесной поляны, — разве это все не годилось бы в виде антуража, чтобы оформить место, уготованное для безграничного человеческого блаженства? Наш сад был ничтожно мал для двадцати сильных, ухоженных пчелиных семей. Пчелы снимались с крылечка, круто взмывали вверх, огибая слишком близко растущее вишенье, и черными трассирующими линия227 15*
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4