колонии грачиных гнезд. Никак не могло случиться, чтобы в ту ночь не кричали грачи. (Не потому ли я до сих пор засыпаю в своем доме, не обращая внимания на грачиный гам, тогда как мои друзья, приехавшие в гости, не могут уснуть, и мучаются, и проклинают грачей, и даже удивляются, как я до сих пор терплю, не посбрасываю грачиные гнезда на землю, не изведу горластых птиц каким- нибудь способом. Нервы у меня издерганы, изношены не меньше, чем у приезжих друзей. Я и сам не могу уснуть, если из крана в раковину капает вода или постукивает на ветру открытая форточка. Но оглушительного, надсадного крика грачей я как-то совсем не слышу. Я крепко сплю под кровлей того самого дома, где я возник из ничто однажды в теплую июньскую ночь.) Колеблющаяся, не примкнувшая ни к темным, ни к светлым силам, не сумевшая выбрать, не знающая, чью сторону взять, душа летела сквозь мироздание, приговоренная к земной жизни, низвергнутая, брошенная высшей волей в зияющую темную пустоту. Согласно условиям, она уже забыла все, что было до этого, и ничего не знает, что будет после. Она глуха, слепа и нема. Она отключена от центральной воли и мчится только потому, что брошена, в силу заданности, инерции. Неясен вопрос: может ли она промахнуться мимо села, мимо дома, мимо крохотного комочка материи — нового жилища, уготованного ей на весь испытательный срок? Промахнется, шлепнется где-нибудь в болото, в речной омут или в колодец, а потом скажут: ребенок умер во время родов. Но время выверено до долей секунды, координаты заданы точные, и она летит. 216
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4