разозлился на избача. Я снова прикрепил кнопками нелепый плакат и повесил икону на место. Теперь избач смотрел на меня вопросительно, а я молча допивал из стакана ужасную жидкость. Наконец он не выдержал и спросил с дрожью в голосе: — Неужели она никуда не годится? — Почему не годится. Молиться. Это ведь икона. Повесьте ее в передний угол и молитесь. — Нет, как старина, как музейная редкость? — Не годится. — Как же так, а я считал, что старинная. Потом я узнал случайно, что избач не удовлетворился моим судом и возил икону в суздальский музей. Там ему сказали, что икона не музейная, и только тогда он успокоился. Я узнал это случайно, несколько лет спустя. Пока же мне нужно было садиться за руль и на сумерки глядя пускаться в обратный путь. Я увозил один- единственный цеп, который сжалившийся избач подарил мне на прощанье, вырезав свои инициалы и дату. — Зачем же дату? Ему ведь лет семьдесят, не меньше, а теперь все будут думать, что он сделан в этом году. — Правда, не подумал я насчет даты. Ну ничего, будете всем объяснять: так и так. Один цеп для двух утомительных поездок — не так уж много. Если не считать, конечно, всех этих строк, которые вы только что прочитали. 14 Я возвращался в Москву из Ростова Великого. Длинное село, растянувшееся вдоль шоссейной дороги, осталось позади, как вдруг мною овладело некое беспокойство. 13* 195
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4