убедительными приемами, тетя Дуня по-прежнему говорила: — Сказано тебе, что я бестолковая. А насчет иконы — не переменюсь. Чтобы я дала из избы икону унести? Да нешто может такое быть? Чтобы я ее в чужие руки передала, а вы над ней потом издеваться стали? — Не издеваться, тетя Дуня, напротив, все на нее будут глядеть, как на картину, любоваться, восхищаться будут ею. Вот, мол, какая прекрасная русская живопись. — Я и говорю: нешто иконой любуются? На нее молятся. Огонек перед ней зажигают. Нешто она девка нагая, чтобы на нее любоваться? — Вы меня не так поняли, тетя Дуня. — Говорю, что бестолкова, — значит, не спрашивай. Насчет иконы не переменюсь. Чтобы я свою икону в чужие руки... Она придет ко мне ночью и спросит: «Куда ты меня, Овдотья, первому встречному отдала?» Что я ей, сердешной, скажу? Отчаянье охватило меня. И темнело, и нужно было уезжать, но, как только я взглядывал на прекрасный лик Богородицы, так и чувствовал свежий прилив сил. — Деньги!.. — возмущалась между тем тетя Дуня. — Да нешто иконы продают? Вот придет она ко мне ночью и спросит: «За сколько сребреников ты меня, Иуда несчастная, продала?» — Тетя Дуня, как же вы говорите, что не продают иконы? А раньше где их брали? На базаре. Да еще и торговались с офенями, чтобы подешевле. — Не переменюсь. — Тетя Дуня, всем буду рассказывать, что у вас икону достал. Так и так, мол, хранилась у Авдотьи Ивановны. 184
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4