его сейчас и обнаружим. Дадим телеграмму в Третьяковскую галерею. Невозможно было бы держать в частных собирательских руках целый иконостас византийского письма. Вот только хорошо бы оставить себе «Флора и Лавра» с лошадками. За наше старание, за то, что докопались, доехали, нашли, за наш энтузиазм и за нашу дотошность, Одного «Флора и Лавра», остальные, Бог с ними, пусть берет себе Третьяковская галерея. Невозможно, чтобы целый иконостас XII века... Там ведь и «праздники», там и деисусный чин, там и другие иконы. Может быть, даже «Георгий» или «Архистратиг Михаил». За поворотом дороги неожиданно открылось село, в которое мы стремились. Поверх домов и деревьев выглядывал купол церкви, увенчанный покосившимся крестом. Не разобрана церковь на кирпич, одно это можно считать удачей. Терпения искать кладовщика у нас не хватило. Мы остановили первую жительницу села, она шла с колодца с полными ведрами воды, и начали у нее расспрашивать. — Нет, граждане, ничего там внутри не осталось. Как закрыли церковь, так все иконы и вывезли. — Но помните ли, куда? Может, были разговоры в свое время: так, мол, и так, повезли в музей. — На кормушки. Бывало, — женщина перешла на мистический шепот, — бывало, станешь лошадям корм давать, наклонишься над кормушкой, да и отшатнешься — жуть! Из кормушки на тебя либо Христос, либо Богородица смотрит. Лики строгие, глаза большие, жуть-то и возьмет. Ну, закрыли церковь, ну, разобрали иконостас, — пожалуй, даже хорошо, что разобрали, ибо зачем же в зерновом складе быть иконам, — ну, сложили куда- нибудь, ну, сожгли, в конце концов, но зачем же непременно — кормушки? 178
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4