—А говоришь —со Светловым в одну дуду? Не похоже. —Все синь да солнышко. Березки да цветочки. Березки да цветочки. Идиллия. Ни колымских лагерей, ни Беломорканала, ни трудодней, ни исчезающих деревень у него же на Ладоге, ни всеобщего пьянства, никаких проблем вообще. Все Россия да Россия...— бормотал он про себя, листая книгу Прокофьева,—Ага! Вот, голубчик, попался. Ну я так и знал. Теперь слушайте, Владимир Алексеевич, слушайте. Мы отступали, на всех надеясь, Ветер в разведке сидит в кустах. Суженый-ряженый —белогвардеец: Грудь, словно кладбище, вся в крестах. —Тоже ведь не бледно сказано. Сочно и емко. Но какие же это кресты на груди у прокофьевского врага? Какие он, разжиревший до того, что уж не может нагнуться свои башмаки зашнуровать —живот не дает, какие же он называет кресты кладбищенскими? Какие это кресты ему поперек горла встали? И смертельно враждебны? А это русские, российские кресты, георгиевские, дорогой Владимир Алексеевич. Это кресты за русскую отвагу и доблесть, добытые под Порт-Артуром или во время Брусиловского прорыва. Это кресты —потомки тех крестов, которые висели на груди русских офицеров и солдат в осажденном Севастополе, во время суворовских походов, на Бородинском поле, под Плевной на Шипке. Именно эти кресты он, гнида, считает теперь своей мишенью. Пулеметчик заводит «страданье», Глаз наметан и верен. Встань, зеленая пойма, На крови поднимайтесь, овсы. Пулеметчик —«Дунайские волны», Пули стукают в райские двери. Пулеметчик в ударе. Батальонно пойдут мертвецы. В авангарде походные кухни, Путь-дорожка сквозная. И латунь ударяет в латунь В поредевшем строю. Шлюха вскинет юбчонку— И готово трехцветное знамя. Мест не хватит у господа бога, Потесниться придется в раю. —А! Каково?! Это на чьей же крови должны подниматься овсы? Чья это кровь напоила зеленую пойму? Кто это побатальонно направляется в рай при помощи пулеме320
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4