берегу Ганга или не будет брошен зверям и птицам, индус сочтет это за бесчеловечную жестокость. Короче говоря, всякий человек, если и не имел каких- нибудь прав при жизни, должен иметь святое право быть похороненным с его точки зрения «по-человечески». И вот закрываем церковь. Это значит —одним махом лишаем сотни пожилых людей, стариков и старушек их права на похороны «по-человечески», ибо остальные похороны они считают «по-собачьи», как скотину, как падаль. Что же, перевоспитывать их поздно. А ведь их в масштабах страны —миллионы. Кто же взял на себя право на такую чудовищную жестокость? Живет старушка, русская крестьянка, русская мать, русская бабушка. Она, конечно, сейчас в областном и районном масштабе —ничто: не доярка, не маяк, не член бригады коммунистического труда. Оркестр из района ради ее похорон не приедет, траурных флагов не вывесят. Да, она не доярка и не маяк. Но она —че-ло-век! И все ее мечты, вся ее последняя воля —это чтобы ее отпели в церкви. Но это-то как раз у нее и отнято. Мало того, что отнято,—при жизни сказано, чтобы и думать не могла ни о какой церкви, ни о каком отпевании. —А что же будет, когда умру? —Отвезем и зароем. —Как скотину? —Как хочешь понимай. Где же мера жестокости, издевательства над людьми, глумления над человеческими чувствами? Пока я так размышлял, похороны дошли до кладбища. Мы тоже подошли к пустой могиле. Земля здесь была — красная глина. В холмике она рассыпчатая, вся из кубиков, а на стенках могилы, на срезах —глянцевая, блестит как масло. Подошли люди к могиле. Поставили гроб рядом с ямой. Громче завопили женщины. Окружили, столпились вокруг тесной сиротливой кучкой. И вдруг мы видим, что растерялись. Не знают, что делать дальше. Надо же что- нибудь делать, ну, хоть что-нибудь, чтобы последняя дань и последний обряд... Не было у них никакого обряда. Старушка, стоявшая ближе всех к покойнику, перекрестила его, а потом посыпала на белый саван красной рассыпчатой землянички. —Заколачивайте, мужики, чего глядеть-то. Появилось дело, мужики оживились. Что-что, а гвозди заколачивать мы умеем. Раздались гулкие, тоскливые уда217
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4