рину. Надо было поездить по городам, изучить, расспросить. На один характерный случай я натолкнулся. В Иваново-Вознесенске жил богатый купец Бурылин. Купечество к концу девятнадцатого века тоже перерастало уже в высший культурный слой. Сами знаете, Мамонтов с его Частной оперой, Морозов, Рябушинский с его уникальной коллекцией старообрядческих икон. Национальное самосознание среди русского купечества было развито к этому времени очень сильно. Из купеческого сословия лет через двадцать-тридцать пошли бы ученые, писатели, государственные деятели. Короче говоря, это сословие уже было готово к тому, чтобы питать мозг нации. Да и питало уже. Островский, Третьяков, Михаил Васильевич Нестеров —все из купцов. —Начнется гражданская война, и вам, большевикам, ее не выиграть... Но есть в мире силы, которые могут вам помочь. Начнется интервенция со стороны европейских государств, и вам, большевикам, против нее не устоять... Но есть в мире силы, которые могут вам помочь; одним вам не справиться с послевоенной разрухой, не наладить экономику, внешнюю торговлю, не построить ничего основательного... Но есть силы, которые могут вам помочь. —Но за что? Не за красивые же глаза? Чем мы можем ответить, заплатить, если не теперь, то в будущем? Территорией? —Ну как чем? У вас есть Эрмитаж. Кроме того, остальные сокровища России... Мы возьмем не все. Но лучшее. По нашему выбору... И большевики согласились. Недавно в Ленинграде я разговорился с крупным искусствоведом из Эрмитажа, ездил к нему домой. —Если сказать одним словом, из Эрмитажа ушли сливки, лучшие полотна Рафаэля, Рембрандта, Веласкеса, Ван-Дейка, Боттичелли, Рубенса, Тициана, Дюрера, Гойи, Босха... Не говоря уж о том, что целиком ушли такие мирового значения коллекции, как строгановская или чиче- ринская. Да и по княжеским особнякам мало ли висело шедевров мирового искусства... Время от времени (когда уж поименно ушли главные шедевры) спускалось распоряжение: «Отобрать картин на двадцать миллионов золотом». Печально то, что все эти цифры могли быть покрыты меньшим количеством картин. Если же по теперешним ценам, то вообще одной-двумя. —Значит, это можно было назвать в некотором роде разбазариванием, а не торговлей? —Да, получено за картины в несколько сот раз меньше, чем можно было бы получить. (Искусствовед не знал, что дело было не в деньгах, что получено было другим, а именно завуалированной поддержкой и фактическим спасением большевиков в первые критические годы их власти.) —Ну а все же, сколько картин? Ну, десять, двадцать? — В Эрмитаже есть каталог (списки) проданного. Правда, данные эти сейчас засекречены, но вам я скажу, надеюсь, не злоупотребите моим именем (вот почему я не называю имя искусствоведа), там значится около 5000 (пяти тысяч!) картин. Это не считая уникальных сервизов, вообще фарфора, серебра, мебели, драгоценных камней и других сокровищ. 8 В. Солоухин 113
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4