Птичка божия не знает Ни заботы, ни труда, Хлопотливо не свивает Долговечного гнезда. «Что же она тогда делает, —спрашивает Марина Цветаева, — и кто же тогда вьет гнездо?» Мысль Цветаевой здесь в том, что гений может позволить себе подобную вольность: пренебречь очевидностью, прозой жизни. А между тем Пушкин, способный допустить поэтическую вольность, никогда не допускал вольного обращения с фактами, и все дело только в неточности поэтической формулировки, все дело в словечке «долговечного». Вьет-то она гнездо вьет, но не вьет долговечного. Второй случай немного серьезнее. Ты ждал, ты звал, я был окован, Вотще рвалась душа моя! Могучей страстью очарован, У берегов остался я. В рассуждениях Цветаевой по поводу этой строфы получается, что Пушкин остался из-за страсти, из-за женщины, а это неверно. Могучая страсть — это его желание уехать, но вот он остается. Остается, как говорится, по не зависящим от него причинам, остается со своей могучей неутоленной страстью уехать, остается, несмотря на то, что могучая страсть и т. д. * Толстой в конце своей жизни (в середине жизни он сам скупал землю за Волгой) утверждал, что земля не 262
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4