та простота, с которой он в один миг разрушил красивую концепцию сторонника раздачи имущества. — Ну и что, — отпарировал он. — Другим отдашь — другие пропьют. Теперь таких, которых от голодной смерти спасать, у нас нет... Разве что в других государствах. Бедный-бедный, а телевизор каждый вечер глядит. Ну и отдай ему. «Спасибо» он скажет. А сам надсмеется в душе. Вот, мол, «блаженный» какой, на нормального человека непохож. Чудак. Или чокнутый. Взял да и отдал мне ни за что ни про что. Чудак! Иди- иди, раздавай, высыпай кошелек, снимай рубашку... — все более разъярялся спорщик, видя, что его оппонент потупился и молчит. Но тут подоспела станция Чехов, и «философы», доставившие мне несколько интересных минут, сошли. 23 Потянулось больничное время. Утром в шесть часов трогают за плечо и дают градусник. Сунешь его под мышку и снова дремлешь. Раз в день зайдет лечащий врач, спросит о самочувствии. Остальное время — свободное. Сначала был такой порядок, что родные и знакомые приходили к больным в любое время дня. Позвонив из ординаторской одному своему другу, я объяснил, как ко мне пройти. — Да нет. Иди свободно. Можно и это пронести. Отметим мою операцию. Конечно, я из-за печенки даже и не нюхал целый год, но послушай... При моей теперешней болезни, что я буду делать со своей прекрасной печенкой? Понесу ее на протянутых ладонях показать господу богу? Вот какую я сумел сохранить прекрасную печенку. Вина в рот не брал, творожком питался и медом. Нет уж, давай неси. В любой час. У нас здесь свободно. Мы же как смертники, нам все позволено. Я шутил, говоря так. Но доктор Ольга Александровна насторожилась и прислушалась к моей болтовне. Навострила ушки. Наверное, доложила на утренней пятиминутке, что думают больные об их (в общем-то правильных) порядках, и со следующего дня пускать к больным стали только от четырех до шести. Оказавшись на самом низу больничной иерархии, в роли рядового больного, я понял все величие профессор361
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4