роший, я добрый, я нужный, я талантливый, наконец!» Нет, не будешь кричать. — О прочих качествах помолчим. Но талант действительно был тебе дан. — Ну и что? Я старался употреблять его на благо... У меня читательских писем двадцать тысяч. — А сколько употребил? Хорошо, если десятую часть. Остальное прозаседал, прогулял, проспал, прообе- дал, проболтал на собраниях, просуетился, растряс и пустил по ветру. — Дайте время, я докажу... — Время тебе было дано. Ты должен был погибнуть осенью сорок второго вместе со своими сверстниками Валькой Грубовым, Борькой Грубовым, Серегой Черновым, Борисом Московкиным, Иваном Куниным... Теперь посчитай, сколько же тебе было дано, чтобы ты успел развернуться и показать. Больше тридцати лет. — Кое-что я все же успел. Я ведь не был лежебокой и лодырем. Я написал много книг. Из деревенского мальчика я сделался московским писателем. Мои книги издают за границей... Думаете, легко и просто олепин- скому мальчишке... — От тебя ждали большего. И у тебя были возможности. — Какие возможности?! Если бы вы знали условия, . привходящие обстоятельства... — Ты был жив — вот условие. Раз ты был жив, значит, мог. Только смерть отнимает возможности. — Хорошо, виновен. Но зачем же так рано? — Не рано и не поздно. Сколько тебе? Почти пятьдесят? Конечно, можно скрипеть до преклонного возраста. Но ведь многие умерли моложе тебя. Не будем заниматься миллионами. Возьмем известные имена. Пушкин — 37, Байрон, — 36, Лермонтов — 27, Маяковский — 36, Есенин — 30, Белинский — 37, Блок — 40, Никитин — 37, Писарев — 27, Петефи — 26, Христо Ботев — 28, Добролюбов — 25, Гоголь — 42, Джек Лондон — 40, Грибоедов — 34, Мопассан — 43, Чехов — 44, Данте, наконец, — 56 лет... Причем о многих из них у нас нет представления, что они ушли очень рано, безвременно. О Данте, Чехове, Гоголе, Мопассане по крайней мере у нас нет такого представления, не говоря уже о приблизительных твоих сверстниках: Ломоносов — 54, Мольер — 51, Булгаков — 49, Костер — 318
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4