могло случиться за десять лет. Но проходит минута, а такое впечатление, что этих десяти лет вовсе и не было! За чашкой кофе надо было рассказать и ей и мне, хотя бы в двух словах, что и как, сколько всего пережито. И тут я спросил: — А помнишь, Барбара, мы ходили тогда к художнику, Стефану Россальскому, как он, не интересовалась ты им с тех пор? — Он Ричард, мой милый и давний друг, а вовсе не Стефан. Однако десять лет и правда прошло. Россаль- ский умер. Ядвига пережила его на один месяц. Тут выяснилось, что они, хоть и прожили всю жизнь вместе, не были... как это называется... зарегистрированы или повенчаны. Ее не могли похоронить вместе с ним. Не позволили объявившиеся родственники. И вообще она завещала, чтобы никто не знал, где ее похоронят. Так что, где лежит Ричард, я знаю, а где Ядвига — увы. — Но откуда ты знаешь все эти подробности? — Как откуда? Это были самые мои близкие люди во всей Варшаве, а значит... и вообще. И я, правда, думаю, что и я для них — тоже. Они были очень одиноки, правда. Ну и я... И вот мы были лучше всяких родных, правда. Я была для них вроде дочери, правда... Барбаре становилось все труднее говорить, и я сдвинул разговор чуть-чуть в сторону. — Вот что значит полежать в гостинице на диване. — То есть?.. •— Ну как же... Лежал я в гостинице на диване, вгляделся в картинку, влюбился в нее, захотел иметь. И вот пожалуйста — изменение реальности. Одинокие и вовсе чужие люди стали близкими и родными. — Однако это так, правда. — Да и мы... в общем-то, подружились. Пожалуй, если бы не эта картинка, я сейчас не сидел бы здесь и не пил кофе. — Хороша дружба. За десять лет ни письма, ни звонка. — Не ругайтесь, пани Барбара. Зато я сохранил ключ от лифта...
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4