раз в жизни. Это будет прекрасно. Зайти на вершину и плюнуть на все, что ниже. Один раз можно себе позволить. — Постой, постой. Какая вершина? Я хочу отдельную комнату и письменный стол. Мне работать надо. — Хорошо, будешь работать. Будешь самостоятельно гулять. Но все равно вокруг будут горы. — Пожалуй, ты меня соблазнил. Но ведь теперь только апрель, а вы поедете в августе. Многое изменится, подоспеют дела. — У нас ничего не изменится. Мы едем твердо. Разреши мне в начале августа быть настойчивым. — Каким образом? — Приведу своих ребят, свяжем тебя репшнурами и унесем на вокзал. — Это, пожалуй, слишком. Но мысль ты заронил. Я буду иметь в виду, что в начале августа... Шнуры — это, пожалуй, слишком. Но правда, прояви некоторую настойчивость, выдерни меня из этой паутины. Пожалуйста! — До третьего августа! — решительно объявил Саша и, дабы избежать других вариантов, положил трубку. Но почему все же горы? Почему у кого-нибудь другого из своих знакомых я не попросился в тайгу или на рыболовный сейнер? Или в Беловежскую пущу? Или в иной заповедник, где разъезжали бы с егерем верхом, наблюдая за поведением заповедных зверей? Почему в течение двадцати разноцветных лет, сквозь темную лиловую хвою грибного леса, на вечерней глади тихой реки, освещенной кувшинками, на серой, но и розоватой панораме Парижа, на уличном мелькании Москвы, сквозь чередование знакомых лиц и коловращение событий, сквозь обстановку московской квартиры, сквозь бумагу, на которой приходилось писать, сквозь зыбкие волны сна в момент засыпания, проступали иногда наподобие водяного знака белые шатры гор, подкрашенные с одной стороны золотистым цветом, но тем синее с другой, не солнечной стороны? Грохотала река, прыгая по округлым камням. Кромка снега граничила с зеленой травой и цветами. Начинался от этого снега и струился среди цветов ледяной ручей. Серые скалы громоздились одна на другую, и далеко внизу, на дне ущелья, скапливалась вечерняя мгла, в то время как у снегов было 18
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4