женщин, шедших прогулочным рядком, одна, поглядев на меня, насмешливо спросила: — Ну и что? — Потом посмотрим, — ответил я ей, но она, наверное, уже не слышала — Что это значит? — спросила другая, из другой группы. — Надо рубашку надевать, — серьезно посоветовал мужчина моих же лет. — Ветерок пойдет с моря, застудишься. — Жирок растрясает, — пояснил следующий мужчина своим спутницам. — Эх, родимый... — посочувствовал третий. Тут я поравнялся с пивным ларьком, и круглолицый и добродушный рязанец или владимирец, с животиком, заметно растягивающим синий тренировочный костюм, и в тапочках на босу ногу, сказал мне, сдувая пену: — Ну чего мучаешься-то? Остановись, пивка выпьем. У меня и воблинка есть. Мимо пивного ларька я пробежал аскетически и бегал по набережной еще два раза. Потом приехал из Батуми мой друг, грузинский поэт Фридон Халваши, и увез меня в горную деревню Верхней Аджарии, где ждало нас под чинарой застолье с зеленой фасолью, перемешанной с толчеными орехами (лобио), сыр, запеченный в тесте (хачапури), маринованные баклажаны с орехами, огненные кукурузные лепешки (мча- ди), свежая брынза, жареные цыплята, острое мясо на сковороде, вороха зелени (киндза, рехан, цицмат, гархун, петрушка), и еще что-то, и еще что-то, и все потонуло в золотистом крестьянском вине типа цоли- каури. После экскурсии в аджарскую деревню два дня я не мог и помыслить о беге трусцой, — как раз вплоть до знаменитого батумского субтропического дождя, который, если начинается, идет беспрерывно две недели. Этот дождь показал, правда, что старая спортивная армейская закваска еще оставалась у меня. Один только я из всего санатория шел утром на пляж и бросался в море, хотя уже и штормило — расплескивались по берегу белой пеной, примерно так с меня ростом, гладкие и зеленые, как бутылочное стекло, валы. Полчаса я барахтался в пене, плавал под дождем. И это была вся моя физическая деятельность. Немного. 12
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4