вающимся ручьями пота, хватающим воздух. В кресло он садился уже не небрежно, не нога на ногу, а развалясь и распластавшись, свесив руки к полу, а голову на плечо. Главным заплечных дел мастером был у нас Валерий Георгиевич, который перепарил всех по очереди. Как он сам выдержал там в парной (хотя и отдыхая перед камином), мне неясно. Когда я в первый раз сунул нос в парилку, у меня возникло ощущение, что никакой органической жизни (даже в форме простейших) там быть не может. Сто десять градусов при сухом потолке. Но, оказывается, можно войти, отдышаться, и даже лечь на верхний полок, и даже лечь под веник Валерия Георгиевича, и, что самое удивительное, испытывать при этом удовольствие, граничащее с блаженством. Однако не для описания банных ощущений я завел разговор. Мне интересно было общество опытных альпинистов перед камином, их разговоры, некоторые мысли, возникавшие при этом. В каминной оказались три заросших бородами атлета, атлетические тела которых были, на мой взгляд, если не изнуренными, то заметно отощавшими. Один из молодых атлетов подтвердил правильность моего наблюдения. Он долго сидел в кресле, глядя на свои вытянутые ноги, и вдруг сказал: — Черт знает что. Не узнаю свои ноги. Гляжу и не узнаю. Словно бы не мои. — Что так? — Тонкие какие-то, исхудали. Эти люди только что возвратились с восхождения на пик Победы. — Художин лежит на своей полке? — Лежит. Я вспомнил, что Художин — альпинист, погибший на склоне пика Победы от перегрузки, положенный там завернутым в палатку и завязанный репшнуром. В условиях вечного горного холода он лежит уже несколько лет. От полки разговор у альпинистов сам собой перешел к холодным бивакам. Тотчас они вспомнили кого-то из своих товарищей, а именно одного альпиниста-грузина, и рассказывали со смехом, как на холодном биваке он вбивал вокруг себя множество крючьев, чтобы развесить 125
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4