дискотеку людям, дул именно такой декабрьский сквозняк. Скованность —страшное дело. Где-то я вычитал, что будто бы если бы не скованность от декабрьского холода, то декабристы на Сенатской площади вели бы себя по-другому: активнее, энергичнее, решительнее. Мы тоже теперь как-то скукожились на зябком ветру и в бездействии. Профессор, оставив нас, пошел и попытался вступить в переговоры со «стеганым» парнем, но ничего определенного не добился. — Есть смысл подождать полчаса. Может быть, пропустят, а может, нет. — От чего это зависит? — Невозможно понять. — Не сунуть ли ему бумажку в руку? — Я предлагал. Не берет. — Как же так? В Америке, где все покупается и все продается... Может, мало предлагали? — Ну, не сто же долларов ему давать. — А если ему сказать, что вот, мол, писатель... из Москвы... — Это у вас прошло бы в каком-нибудь областном городе, а здесь не пройдет. Так мы и стояли на резком ветру, ежились, кукожились, и будущее наше было не обеспечено. Время от времени подъезжала длинная породистая машина, выходили из нее дамы и господа, и веревочное ограждение размыкалось перед ними, и таинственные недра дискотеки поглощали их. Там-то небось тепло. Еще и выпить дадут. Время от времени подпархивала стайка молодых девушек (три-четыре), и их тоже беспрепятственно пропускали. — Эти-то чем лучше нас? Пигалицы... — Знакомые, наверно. Потом, должен же там кто-нибудь красиво танцевать, создавать танцевальный фон... В общем, эти парни свое дело знают. Не умея понять закономерности, по которой одни люди тут проходят, а другие нет (иногда «стеганый» парень милостиво впускал в дискотеку двух-трех человек, которые ждали его милости вместе с нами. Но тогда почему он их предварительно морозил?), ни на что не надеясь и окончательно коченея, мы решили оставить попытку попасть в самую модную и дорогую дискотеку Нью- Йорка и пошли в «Зизайн». Но и там у входа толокся народ. — Нет,—уговаривал я профессора Белвока,—вы все же 164
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4