ДОБРОТА У больших, настоящих художников всегда так. Стоит нам произнести, например, имя Михаила Шолохова, как встанут перед глазами: баз, окруженный плетнем, лица казаков и казачек, облачко пыли, поднятое всадником и растекающееся по степи, послышится характерная сочная казачья речь, пахнет полынью либо вишневыми садами, охваченными первой январской оттепелью. При упоминании, скажем, имени Михаила Пришвина тотчас перенесемся мы в звенигородские да берендеевские леса, причем сами вроде бы уменьшимся оттого, что окружающие нас земные предметы — и сережки цветущей ольхи, свисающие к ледяной весенней воде, и шмель, сгибающий своей тяжестью цветоножку нежного растения, и хвощ, осыпанный утренней росой, — все это увидится явственнее, ярче, выпуклее, освещенней, приобретет новые размеры и новую значимость. Имя писателя, художника становится как бы волшебной палочкой. Дотронешься до глухой стены — и тотчас окажешься в прекрасном, новом для тебя мире, в стране, по которой так интересно, так сладостно путешествовать. Сколько больших художников, столько и стран, особых, непохожих одна на другую. Читая книги Константина Паустовского, мы совершаем удивительные путешествия то в прославленный этим писателем Мещерский край, с его мшарами, старицами и добрыми русскими людьми, то в синюю Ялту, где
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4