но как бы одно цельное произведение (поэма, сюита), которое, может быть, еще будет продолжено. Но п там, где иллюстрации — просто иллюстрации, Глазунов удивляет своим неожиданным прочтением текста. Сила работ этого плана заключается в том, что они соответствуют не только духу данного иллюстрируемого произведения, но всегда и обязательно — духу данного писателя в целом. Иллюстрация становится истинным дополнением к тексту, неотделимой от него. Например, трудно представить себе теперь Мельникова-Печерского без иллюстраций Глазунова. Представить, конечно, можно, но книга обеднеет, утратит долю своего очарования. Творческое произведенпе художника иногда совпадает с его жизненным поведением, иногда расходится с ним. Человек скромный и даже тихий в жизни может быть неистовым за рабочим столом. У Глазунова оба эти поведения слиты в одно. Некогда в шутливой анкете, отвечая на вопрос: «Предпочтительный образ жизни?»—Глазунов написал: «Вихрь служения». Это служение — есть служение родному искусству.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4