140 Грешный дух мой бронирован в плоть, Безучастную, как каменья. Помоги мне подняться, господь, Чтоб упасть пред тобой на колени. В этом противоречии весь Гоголь! Лучше о нем никто еще не сказал, по крайней мере — в поэзии. Если уж критиковать Вознесенского, то за то, что он часто формалистичен в самом прямом и дурном смысле этого слова. У него бывает, что «хлесткий» образ, найденный им, существует сам по себе и для себя, не неся в конструкции стихотворения никакой нагрузки. Если «антрацит» и «буксующий мотоцикл» помогали раскрыть образ Петра, гореиье, стремительность его деятельности, то, скажем, образ, что чайка над морем, как плавки бога, не содержит в себе ничего. За этой, может быть, остроумной находкой ничего больше нет, ни второго плана, ни глубины, пи мысли — ничего. Это то, что в разговоре называется «штучка-мучка». Такая же штучка, когда бутерброд с красной икрой спускается по пищеводу, как лифт с человеком в красном свитере. И совсем уж поэзия превращается в баловство и забаву, когда из строчек складываются разные фигуры: петухи, пароходики. Даже странно для такого талантливого поэта. Словно не хватает изобразительных средств. Часто изменяет Вознесенскому и чувство меры, я бы даже сказал — чувство приличия. О пресловутой девочке, писающей по биссектриске, уже справедливо писал Сергей Наровчатов. Он правильно сказал тогда, что обычно в таких случаях отворачиваются, а не вперяют исследовательский поэтический взгляд. Пли вот это, из стихотворения «Языки»: У , язык с жемчужной сыпью, Как расшитая бисером византийская туфелька, У, изящный музычок певички с прилипшим к нему, Точно черная пружинка, волоском. Извините. Занавес опускается. Противно, неинтересно и недостойно. Чтобы не заканчивать разговор о стихах Вознесенского этими строчками, возьмем одно из последних стихотворений поэта «Выпусти птицу», для того чтобы еще раз задать
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4