щаться с близкими или хоть написать предсмертные письма... ...Страшное зло данной минуты — неопределенность права и обязанностей. Никто не знает, кто его может арестовать и за что...» (Как тут при поиске Владимиром Галактионовичем прав и обязанностей не вспомнить слова Н. Я. Мандельштам: «Смешно подходить к нашей эпохе с точки зрения римского права, наполеоновского кодекса и тому подобных установлений правовой мысли... Людей снимали пластами, по категориям (возраст тоже принимался во внимание...)» Май—июнь. «Непрерывные хлопоты и посещения трибунала, Чрезвычайной Комиссии, штаба. Письма и телеграммы Раковскому». 4 мая. «Пишет X. Г. Раковскому. «Я не могу представить себе такого положения, где я мог бы оставаться зрителем таких происшествий и не сделать попытки вмешаться. Теперь писать для печати мне негде. Приходится поневоле говорить о частных случаях, превратиться в ходатая. Но отказаться от вмешательства в окружающую жизнь, хотя бы в ее частностях, я не могу, где бы я ни находился». Полтава, 5 мая. «Короленко заболел нервным потрясением. Консилиум врачей признал положение писателя очень серьезным. Президиум ЦИКа отправил Губисполкому в Полтаву телеграмму с предложением принять меры ограждения для полного спокойствия В. Г. Короленко и его семьи» (т. е. домашний арест.— В. С.). Из первого письма к Луначарскому. «...Много и в то время и после этого творилось невероятных безобразий, но прямого признания, что позволительно соединять в одно следственную власть и власть, постановляющую приговоры (к смертной казни), даже тогда не бывало. Деятельность большевистских чрезвычайных следственных комиссий представляет пример — может быть, единственный в истории культурных народов... ...Озверение достигло уже крайних пределов, и мне горько думать, что историку придется отметить эту страницу «административной деятельностью» ЧК 156
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4