знаешь. Зинаида с Олимпиадой на стороне. Я один остался в родных местах, работаю комбайнером. — Про тебя-то я знаю. — Знаешь, да не все. Я ведь был активист, или, вернее сказать, застрельщик. — Кого стрелял-то? — не понял Шурка. — Не кого, а всякое дело. «Автодор» распространять, закрытие церкви... Это я теперь отстрял. А то' я и селькором был, избачом тоже, пьесы разыгрывали, стенгазету выпускали. Лектор из района приедет — прямо ко мне. Введите, говорит, в курс обстановки. Снабдите местными материалами. Фамилии ударников, злостных лодырей? Ну да у меня все записано. Три тетради исписал. Можно сказать, история нашей местности... А книжек этих что прочитано! «Бруски», например, или как это ее... «Ниссо». Ты яму-то около дубов видел или нет? Неизвестно сколько времени продолжался бы этот урок истории под открытым небом, на границе ячменного поля и отлогого оврага, если бы Шурка не подбежал к отцу в возбуждении. — Папа! Гляди-ка, какой ячмень! — Ну какой там ячмень? Обыкновенный. Пиво из него варить будут. — Да ты погляди! Это нам Наталья Петровна велела за лето гербарий составить: пшеницу, овес, рожь, клевер, все сельскохозяйственные культуры. Вот я и пошел хороший колосок ячменя сорвать. Семен принял из рук сына колос ячменя и положил его на ладонь. Что-то непривычное, необыкновенное, из ряда вон выходящее почудилось Семену в колосе с первого взгляда, прежде чем он успел осознать, в чем же состоит исключительность этого колоса. — На, сравни,— подсказал Шурка и дал отцу другой колосок. — Н-да! — протянул Семен и стремглав обернулся к полю. Глаза его забегали взад-вперед по бесчисленным колосьям, желтым, отяжелевшим, суховато шелестящим на легчайшем полуденном ветерке.— Н-да! Все колосья были один к одному, как второй Шуркин колосок, но не как первый. — Где ты его нашел? — строго, почти криком спросил отец, словно Шурка вынес ему с поля не мирный 63
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4